http://basdv.ru/

Записки хабаровского чиновника

«Вся жизнь этого города тяготеет к дюжине каменных зданий, в которых помещаются разные военные и гражданские канцелярии, к казармам и военным учреждениям, разбросанным по всем окраинам города, а главное – к серо-красному зданию с развевающимся над ним Георгиевским флагом, к дому генерал-губернатора, который как бы доминирует над городом, бросаясь вам в глаза, когда вы еще только подъезжаете на пароходе, одновременно с небольшим собором и с памятником Муравьеву. Хабаровское общество – это общество офицеров и чиновников. Хабаровское общество – это совокупность людей, отслуживающих те или иные сроки или ожидающих какого-либо перемещения. Состав этого общества меняется почти с калейдоскопической быстротой»…
Хабаровск* конца 1880‑х как будто оживает на страницах очерков «По новым местам». В первые годы ХХ века их написал экономист и статистик Александр Кауфман.

Пароходные колыбели

Александр Кауфман служил чиновником. Его вотчиной было царство цифр, расчетов и отчетов. Однако не чужд был Кауфману и талант писателя. Он черпал вдохновение в своих вычислениях. «Введение в теоретическую статистику», «Теория и методы статистики» – всего им написано более четырехсот экономических работ. Немало книг он посвятил и другому направлению своей работы – переселению новых жителей на земли Дальнего Востока и Сибири. И лишь один сборник остался вне научного жанра – серия наблюдений под названием «По новым местам» (очерки и путевые заметки). Книга вышла в свет однажды, в 1905 году, и с тех пор полностью не переиздавалась. Имелся в ней большой и очень «живой» раздел, посвященный Хабаровску и Приамурью, где Кауфман провел немало лет.

«После двухдневного ожидания попадаем на «частный» пароход, большой заднеколесник «Амур», рядом с пароходом привязана баржа. На пароходе «классных» пассажиров не очень много, но все же пассажиры не только заняли все каюты, но и кочуют по всем диванам в общей кают-компании. Затем и на пароходе, и на барже масса простого народа. Здесь разместились остатки партии казаков‑переселенцев. Немало семейств «неорганизованных», вероятно, самовольных, переселенцев‑крестьян да партия человек в двести новобранцев. Как оказывается, пароход шел от Сретенска (город в Забайкалье) до Благовещенска тринадцать суток, неоднократно сидел на перекатах, разгружался, перегружался. В третьем классе и на барже, по местным понятиям, довольно просторно: ночью при некоторой осторожности возможно пройти, не наступая на спящие тела. Однако занято телами все решительно, что только можно было занять.

– Бойко, видно, работаете, – спрашиваем кого-то из пароходных служащих.

– Да ничего; не позволяют только нонче много народу набирать. А прежде на этом пароходе без баржи до семисот человек возили, а китайцев так и всю тысячу…

И на барже, и в третьем классе публика за продолжительное плавание устроилась как дома: стирают белье, шьют, стряпают, к пароходному тенту подвешено с десяток зыбок (колыбелей). Чтобы скоротать время, развлекаются всеми возможными способами, больше всего в ходу карты. Разыгрывают «царя Максимилиана» и разные другие мистерии (ролевые игры), устраивают пляс, танцуют и трепака, и польку, многие занимаются исканием у себя и других одолевающих всех паразитов. Когда пароход останавливается для набора дров или для ночлега, вся эта масса высыпает на берег, зажигает костры, купается, удит рыбу, просто гуляет. И только с немалым трудом, когда наступает время отхода, удается водворить всю публику обратно на пароход. В первом классе развлекаются то картами, то граммофоном (граммофонами торгует помощник капитана, который для рекламы угощает пассажиров граммофонными концертами), то сном или едою, то, конечно, разговорами».

«Толстого не читал»

Александр Кауфман приехал в Хабаровск, будучи совсем молодым человеком – ему исполнилось всего 23. В отличие от многих местных авантюристов того же возраста, его привела на Дальний Восток вовсе не жажда приключений. Будучи рассудительным и практичным не по годам, Александр полагал, что для него служба в «новых землях» – единственный способ устроиться в жизни. Но почему же обстоятельства сложились именно так?

«Кауфман Александр Аркадьевич, родился 12 марта 1864 года в Берлине в состоятельной, но позднее разорившейся еврейской семье. Отец, родом из Гродны (современный Гродно, Белоруссия), вышел из ортодоксальной еврейской среды. В немного лет сделался одним из лучших специалистов по лесному делу и деревянному кораблестроению. Был человек деспотического характера и совмещал передовые для своего времени и своей среды взгляды с религиозностью и приверженностью к еврейскому языку, обряду», – так писал Александр о себе в третьем лице в автобиографии. В 1913 году он готовил ее для размещения в «Критико-биографическом словаре русских писателей и ученых». «В значительной мере отсюда – совершенное равнодушие сына к религии и еврейству, к которому он, однако, сохранил формальную принадлежность. Мать – женщина выдающегося ума, играла в доме и деловой жизни семьи роль усмиряющего и регулирующего элемента. В качестве такового ей приходилось постоянно оберегать сына от деспотических выходок и фантазий отца. Тем не менее детство Кауфмана и жизнь его в семье были нелегкие. Отсюда, с одной стороны, присущая его характеру некоторая сумрачность и замкнутость, с другой – известная настойчивость и самостоятельность».

Образованию Александра в семье уделялось большое внимание, учеба давалась ему легко, хотя он и признавал, что «серьезные интересы совершенно отсутствовали». Сначала он учился в немецкой школе, потом перешел в гимназию, которую окончил с золотой медалью. И это несмотря на то, что за все годы учебы «не читал, помнится, ничего из Толстого, ничего из Тургенева, не говоря о научной и публицистической литературе». Затем Александр покинул родительский кров и перебрался в Санкт-Петербург, где поступил на юридический факультет университета. На втором курсе он заинтересовался статистикой и вопросами женского равноправия: «напечатал в одном из еврейских органов резко протестующую статью против одного автора, легкомысленно отозвавшегося об учащихся девушках». После окончания университета блестящий выпускник столкнулся с проблемами, решение которых в итоге и привело его в Хабаровск.

«По окончании курса благодаря еврейству не был оставлен при университете и два года провисел, так сказать, в воздухе. В адвокатуру или банковую службу – почти единственные для еврея-юриста поприща – идти не хотел, никуда иначе пристроиться не мог. От нечего делать вел легкомысленный образ жизни, впрочем, между развлечениями немного читал по политической экономии и статистике. Ища какого-нибудь, сколько-нибудь подходящего дела, благодаря счастливому стечению обстоятельств, в мае 1887 года попал, несмотря на еврейство, в партию исследователей, формировавшуюся бывшим министерством государственных имуществ для изучения землепользования и хозяйства западно-сибирских крестьян, и эта случайность предрешила весь дальнейший жизненный путь».

Александр отправился в Сибирь, а затем в Приамурье решать вопросы землепользования и землеустройства переселенцев да вести статистику.

Привычка мириться

По долгу новой службы Кауфману приходилось постоянно переезжать с места на место, нигде надолго не задерживаясь. Делая заметки, он часто сравнивал дальневосточные и сибирские города между собой.

«В Хабаровске дороговизна на все страшная, куда хуже даже известного своей дороговизною Владивостока. Сажень дров не дешевле шести рублей, за фунт мяса берут по тридцати копеек, за сотню яиц, смотря по времени года, от двух до пяти рублей. Во Владивостоке сотня яиц стоит рубль, а то и восемьдесят копеек. Чистая беда тоже с молоком и молочными продуктами: чтобы обеспечить семью молоком, надо держать собственную корову. За корову же, самую посредственную, надо отдать не менее ста – ста двадцати рублей да прокормить ее тоже нелегко: пуд сена стоит от 20 до 40 копеек! И дороговизна эта совершенно естественна: вблизи Хабаровска имеется пока всего четыре или пять крестьянских селений, да и те почти не занимаются сельским хозяйством, так как находят гораздо более выгодным поставлять в город сено и дрова. Если в Хабаровске все-таки можно достать, например, овощи, то это исключительно благодаря нескольким существующим поблизости корейским селениям с очень развитой, напротив, полевой и особенно огородной культурой. Крестьяне же разных Гаровок и Матвеевок проявляют пока свою хозяйственную деятельность исключительно в форме усиленного истребления леса на своих наделах и так усиленно твердят о негодности своих земель для земледелия («помилуйте, ваше благородие, нешто это земля – горы да глина»), что эта негодность сделалась почти что общим местом среди местной администрации. А корейцы разработали обширные площади земли, и пашни их залезали на такие кручи, которые, действительно, можно было бы считать совершенно неудобными для культуры».
Будущая столица Дальнего Востока, как и вся вверенная чаяниям Кауфмана местность, вызывала у него двойственные ощущения. Его завораживала красота природы, однако в светлое будущее полупустынных территорий он не слишком верил.

«Начинать новую работу приходилось в крайне неблагоприятных условиях. Дело было организовано ведомством крайне плохо, компетентного руководительства не было вовсе, задачи ставились совершенно непосильные… В обстановке тогдашнего сибирского уезда надо было или спиться, или с головой уйти в работу. С Кауфманом случилось последнее: выработалась привычка к крайне напряженной работе, умение мириться с какой угодно внешней обстановкой. Явился интерес к научной разработке всех областей, с которыми довелось столкнуться в качестве местного исследователя, а вместе с тем и привычка ко всякому вопросу подходить не от книги, а от реальной действительности».

Из статистов – в ученые

Большую часть времени Александр Кауфман проводил, работая с переселенцами, но не на бумаге, как многие бюрократы. Он постоянно посещал переселенческие пункты и оценивал ситуацию своими глазами.
«Хабаровский переселенческий пункт, как и большинство переселенческих пунктов, устроен совершенно за городом и располагает самостоятельной пароходной пристанью и веткой, связывающей пункт с городской станцией Уссурийской железной дороги. Пункт расположен очень красиво на таком же невысоком лесистом холме, на каких разбросался и сам город. Сидя в устроенной при доме переселенческого чиновника беседке, вы можете любоваться прекрасным общим видом и на Хабаровск, и на прибрежные районы Амура с плывущими по ним сенными лодками и китайскими шаландами. В отличие от основательных, но просто, без лишних украшений построенных сретенских бараков и от скромного до нищенства благовещенского пункта, хабаровские бараки выстроены не только аккуратно, но и нарядно, с претензиями не только на удобство и чистоту, но даже на изящество, включительно до резных наличников над окнами и по карнизам крыш. Два очень больших летних бревенчатых барака с массой воздуха и света, два – поменьше, дощатые, окрашенные масляной краской, со сравнительно удобными нарами и с вешалками для переселенческой одежды. Против каждого большого барака – кухня с хлебопекарной печью, плитой и кубом для кипятка, в противоположность сретенскому хабаровский пункт не ведет собственного хозяйства: переселенцы в кухнях сами варят себе пищу и пекут хлеб.

– Все-то здешние переселенцы порядочно избалованы. Особенно они ловки выхаживать способие: плачут, в ногах валяются, самые состоятельные такого Лазаря разыграют (притворятся бедными), что вы никаким способом не выясните их действительного материального положения, – говорит переселенческий чиновник.

– Да ведь трудно им, – возражаю я, – обзаводиться в такой глуши, как ваши палестины.

– Напротив, в окрестностях Хабаровска легче пробиться, чем где бы то ни было. Здесь на одних лесных заработках всякий переселенец легко семью прокормит целую зиму, да еще и денег заработает на пару или тройку лошадей. Только народ-то сюда неважный приходит, да и избаловываются очень на ссудах».
Работы Александра Кауфмана не оставались незамеченными в ученых кругах, и в 1900 году он получил повышение – стал членом ученого комитета Министерства земледелия. С неустроенным бытом и бесконечными командировками по переселенческим пунктам было покончено. Едва узнав о своем новом назначении, экономист спешно завершил все дела на Дальнем Востоке и отправился в город своей юности – Санкт-Петербург. Там он «с радостью ухватился за преподавание политической экономии в существовавшем в то время Демидовском женском коммерческом училище. Преподавание шло не без успеха, отношения с ученицами установились недурные
».

В 1906 году, в возрасте 46 лет, полный жизни и сил исследователь быта переселенцев вышел в отставку и с головой окунулся в до сих пор чуждую ему политику. Кауфман «был захвачен политическим движением 1905 года. Еще будучи на службе статистических сборов, осенью того же года он в числе первых вступил в только что сформировавшуюся конституционно-демократическую партию («Партия Народной Свободы» – «кадеты»), участвовал в выработке первого партийного проекта земельного закона. С выходом в отставку участие Кауфмана в партийной работе значительно усилилось. В частности, он стал одним из главных работников партии по земельному вопросу».

Попутно он сдал экзамен на ученую степень и стал доктором политической экономики, о чем мечтал долгие годы («академическая деятельность казалась для Кауфмана, ввиду того же еврейства, недосягаемой мечтой»).

Но вскоре он разочаровался в политике и отошел от кадетов, одновременно утратив интерес и к политической экономике («экономии», как тогда говорили). Окончательную точку в этой главе его жизни поставил подкравшийся недуг. «Тяжелая, долго казавшаяся безнадежною болезнь, хотя и кончившаяся относительным выздоровлением, но в значительной мере подорвавшая силы Кауфмана, заставила к крайнему его сожалению прекратить преподавание в Москве». Однако экономист по этому поводу не слишком унывал: «В политической экономии, хотя преподавание, особенно в Москве, шло не без успеха, Кауфман всегда чувствовал себя не в своей сфере. Гораздо более «дома» он почувствовал себя в преподавании статистики, где мог использовать свой опыт статистика – исследователя. В силу этого Кауфман совершенно прекращает преподавание политической экономии и всецело сосредоточивается на статистике, преподавание которой становится его жизненным делом». И действительно, Кауфман полностью переключился на новую дисциплину, по-прежнему уделяя большое внимание образованию женщин: «В том же году начал читать общий курс статистики на Санкт-Петербургских высших женских курсах, которые и сделались средоточием его преподавательской деятельности».

Политический переворот 1917 года мало что изменил в жизни Кауфмана. Он продолжал преподавать, кроме того снова вернулся на службу – вошел в Главный земельный комитет. Но к этому времени исследователь и ученый уже был тяжело болен. 18 мая 1919 года Александр Кауфман скончался. Его похоронили на Преображенском еврейском кладбище в Санкт-Петербурге.

Юлия Михалева

Благодарим за помощь в создании материала ученого секретаря Приамурского географического общества Александра Филонова.


* До 1893 года город носил название Хабаровка. Так как Александр Кауфман написал посвященный ему очерк уже после переименования, в 1901 году, то использовал в нем новое название – Хабаровск.

Поделиться в соцсетях:
Комментарии
Пока пусто. Оставьте свой комментарий.